logo
 
?

леди играет в азартные игры

----------------------------------------------------------------------- В кн.: "А. Еще печальнее было видеть оставленные дачи с их внезапным простором, пустотой и оголенностью, с изуродованными клумбами, разбитыми стеклами, брошенными собаками и всяческим дачным сором из окурков, бумажек, черепков, коробочек и аптекарских пузырьков. Как многие глухие, он был страстным любителем оперы, и иногда, во время какого-нибудь томного дуэта, вдруг на весь театр раздавался его решительный бас: "А ведь чисто взял до, черт возьми! По театру проносился сдержанный смех, но генерал даже и не подозревал этого: по своей наивности он думал, что шепотом обменялся со своим соседом свежим впечатлением. Случалось, что какой-нибудь заблудший подпоручик, присланный для долговременной отсидки из такого захолустья, где даже не имелось собственной гауптвахты, признавался, что он, по безденежью, довольствуется из солдатского котла. он и сблизился с семьей Тугановских и такими тесными узами привязался к детям, что для него стало душевной потребностью видеть их каждый вечер. И она прочла слова, написанные знакомым почерком: "L. "Вот сейчас я вам покажу в нежных звуках жизнь, которая покорно и радостно обрекла себя на мучения, страдания и смерть. Я перед тобою - одна молитва: "Да святится имя Твое". Сладкой грустью, тихой, прекрасной грустью обвеяны мои последние воспоминания. Я ухожу один, молча, так угодно было богу и судьбе.

Жалко, и грустно, и противно было глядеть сквозь мутную кисею дождя на этот жалкий скарб, казавшийся таким изношенным, грязным и нищенским; на горничных и кухарок, сидевших на верху воза на мокром брезенте с какими-то утюгами, жестянками и корзинками в руках, на запотевших, обессилевших лошадей, которые то и дело останавливались, дрожа коленями, дымясь и часто нося боками, на сипло ругавшихся дрогалей, закутанных от дождя в рогожи. Если ему во время обычной утренней прогулки приходилось встречаться со знакомыми, то прохожие за несколько кварталов слышали, как кричит комендант и как дружно вслед за ним лают его мопсы. Но, накричавшись досыта, он без всяких переходов и пауз осведомлялся, откуда офицеру носят обед и сколько он за него платит. - Извините меня, это впечатление смерти так тяжело, что я не могу удержаться. Вспомнила слова генерала Аносова и спросила себя: почему этот человек заставил ее слушать именно это бетховенское произведение, и еще против ее желания? Они так совпадали в ее мысли с музыкой, что это были как будто бы куплеты, которые кончались словами: "Да святится имя Твое". Прекрасная, хвала тебе, страстная хвала и тихая любовь. Вспоминаю каждый твой шаг, улыбку, взгляд, звук твоей походки. .." Княгиня Вера обняла ствол акации, прижалась к нему и плакала. Налетел легкий ветер и, точно сочувствуя ей, зашелестел листьями. И в это время удивительная музыка, будто бы подчиняясь ее горю, продолжала: "Успокойся, дорогая, успокойся, успокойся.

По размякшему шоссе без конца тянулись ломовые дроги, перегруженные всяческими домашними вещами: тюфяками, диванами, сундуками, стульями, умывальниками, самоварами. Он всегда ходил без оружия, в старомодном сюртуке, в фуражке с большими полями и с громадным прямым козырьком, с палкою в правой руке, со слуховым рожком в левой и непременно в сопровождении двух ожиревших, ленивых, хриплых мопсов, у которых всегда кончик языка был высунут наружу и прикушен. " Иногда совершенно неожиданно хвалил офицера за бравый, хотя и противозаконный поступок, иногда начинал распекать, крича так, что его бывало слышно на улице. - Расскажите мне что-нибудь о браслете, - приказала Вера Николаевна. Так вот исполните мою просьбу: вы можете этот браслет повесить на икону? Покойный пан Желтков перед смертью сказал мне: "Если случится, что я умру и придет поглядеть на меня какая-нибудь дама, то скажите ей, что у Бетховена самое лучшее произведение..." - он даже нарочно записал мне это. - Покажите, - сказала Вера Николаевна и вдруг заплакала. Она почти ни одной секунды не сомневалась в том, что Женни сыграет то самое место из Второй сонаты, о котором просил этот мертвец с смешной фамилией Желтков. Она узнала с первых аккордов это исключительное, единственное по глубине произведение. Она единовременно думала о том, что мимо нее прошла большая любовь, которая повторяется только один раз в тысячу лет. Ты, ты и люди, которые окружали тебя, все вы не знаете, как ты была прекрасна. Вот она идет, все усмиряющая смерть, а я говорю - слава Тебе!

Обитатели пригородного морского курорта - большей частью греки и евреи, - жизнелюбивые и мнительные, как все южане, - поспешно перебирались в город. В городе его все знали от мала до велика и добродушно посмеивались над его слабостями, привычками и манерой одеваться. Потом пошел и опустил письмо в ящик, а потом мы слышим, будто бы из детского пистолета выстрелили. И вот должны были взломать дверь, а он уже мертвый. Он, перед тем как написать письмо, пришел ко мне и сказал: "Вы католичка? Тогда он говорит: "У вас есть милый обычай - так он и сказал: милый обычай - вешать на изображение матки боски кольца, ожерелья, подарки. Когда она уходила, то хозяйка квартиры обратилась к ней льстивым польским тоном: - Пани, я вижу, что вы не как все другие, не из любопытства только. Зато ее дожидалась пианистка Женни Рейтер, и, взволнованная тем, что она видела и слышала, Вера кинулась к ней и, целуя ее прекрасные большие руки, закричала: - Женни, милая, прошу тебя, сыграй для меня что-нибудь, - и сейчас же вышла из комнаты в цветник и села на скамейку. В душе я призываю смерть, но в сердце полон хвалы тебе: "Да святится имя Твое". И, умирая, я в скорбный час расставания с жизнью все-таки пою - слава Тебе.

OCR & spellcheck by Harry Fan, 7 February 2001 ----------------------------------------------------------------------- L. То задувал с северо-запада, со стороны степи свирепый ураган; от него верхушки деревьев раскачивались, пригибаясь и выпрямляясь, точно волны в бурю, гремели по ночам железные кровли дач, казалось, будто кто-то бегает по ним в подкованных сапогах, вздрагивали оконные рамы, хлопали двери, и дико завывало в печных трубах. В Петербурге решили не огорчать заслуженного полковника, и ему дали пожизненное место коменданта в г. - должность более почетную, чем нужную в целях государственной обороны. Затем эти два господина ушли, а он сел и стал писать письмо. Лукерья - прислуга - приходит и стучится, он не отвечает, потом еще раз, еще раз. И, раздвинув в обе стороны волосы на лбу мертвеца, она крепко сжала руками его виски и поцеловала его в холодный, влажный лоб долгим дружеским поцелуем. Вера Николаевна вернулась домой поздно вечером и была рада, что не застала дома ни мужа, ни брата. Подумай обо мне, и я буду с тобой, потому что мы с тобой любили друг друга только одно мгновение, но навеки.

То с утра до утра шел не переставая мелкий, как водяная пыль, дождик, превращавший глинистые дороги и тропинки в сплошную густую грязь, в которой увязали надолго возы и экипажи. Тут ему очень кстати помог своим влиянием начальник края, живой свидетель его хладнокровного мужества при переправе через Дунай. Потом пан Ежий побежал до телефона и вернулся такой веселый. Она вспомнила слова генерала Аносова о вечной исключительной любви - почти пророческие слова.

То по целым суткам тяжело лежал над землею и морем густой туман, и тогда огромная сирена на маяке ревела днем и ночью, точно бешеный бык. Его хотели было по истечении двух лет мирной службы упечь в отставку, но Аносов заупрямился. Если он сейчас выскочил невредим - все равно в будущем считай его погибшим. Потом он объяснил, что ему предлагали место управляющего в экономии. Его хотели сегодня отвезти в анатомический театр, но у него есть брат, так он упросил, чтобы его похоронить по-христианску. Она вспомнила, что то же самое умиротворенное выражение она видала на масках великих страдальцев - Пушкина и Наполеона. В эту секунду она поняла, что та любовь, о которой мечтает каждая женщина, прошла мимо нее.

Largo Appassionatu В середине августа, перед рождением молодого месяца, вдруг наступили отвратительные погоды, какие так свойственны северному побережью Черного моря. С войны он вернулся почти оглохший благодаря осколку гранаты, с больной ногой, на которой были ампутированы три отмороженных, во время балканского перехода, пальца, с жесточайшим ревматизмом, нажитым на Шипке. В одном полку нашей дивизии (только не в нашем) была жена полкового командира. Но, понимаешь, этакая полковая Мессалина: темперамент, властность, презрение к людям, страсть к разнообразию. И вот однажды, осенью, присылают к ним в полк новоиспеченного прапорщика, совсем желторотого воробья, только что из военного училища. Он паж, он слуга, он раб, он вечный кавалер ее в танцах, носит ее веер и платок, в одном мундирчике выскакивает на мороз звать ее лошадей. Она вернулась к одной из своих прежних, испытанных пассий. Но какой-то идиот вздумал его удерживать и отталкивать. Прапорщик как уцепился руками за рельсы, так ему обе кисти и оттяпало. - Пани, к нам пришли два господина и очень долго разговаривали. В комнате пахло ладаном и горели три восковые свечи. Глубокая важность была в его закрытых глазах, и губы улыбались блаженно и безмятежно, как будто бы он перед расставаньем с жизнью узнал какую-то глубокую и сладкую тайну, разрешившую всю человеческую его жизнь.

Но к началу сентября погода вдруг резко и совсем нежданно переменилась. По обязанности коменданта он довольно часто, вместе со своими хрипящими мопсами, посещал главную гауптвахту, где весьма уютно "а винтом, чаем и анекдотами отдыхали от тягот военной службы арестованные офицеры. Аносов немедленно распоряжался, чтобы бедняге носили обед из комендантского дома, от которого до гауптвахты было не более двухсот шагов. Если случалось, что барышни выезжали куда-нибудь или служба задерживала самого генерала, то он искренно тосковал и не находил себе места в больших комнатах комендантского дома.

Сразу наступили тихие безоблачные дни, такие ясные, солнечные и теплые, каких не было даже в июле. Каждое лето он брал отпуск и проводил целый месяц в имении Тугановских, Егоровском, отстоявшем от К. Он всю свою скрытую нежность души и потребность сердечной любви перенес на эту детвору, особенно на девочек.

На обсохших сжатых полях, на их колючей желтой щетине заблестела слюдяным блеском осенняя паутина. Анна, до жадности любопытная ко всему, что ее касалось и что не касалось, сейчас же потребовала, чтобы ей принесли показать морского петуха. Сам он был когда-то женат, но так давно, что даже позабыл об этом.

Успокоившиеся деревья бесшумно и покорно роняли желтые листья. Пришел высокий, бритый, желтолицый повар Лука с большой продолговатой белой лоханью, которую он с трудом, осторожно держал за ушки, боясь расплескать воду на паркет. Еще до войны жена сбежала от него с проезжим актером, пленясь его бархатной курткой и кружевными манжетами. Никакие жизненные удобства, расчеты и компромиссы не должны ее касаться.